Иван Ургант: телевидение, юмор, импровизация и профессия ведущего
— Иван, когда вы сегодня думаете о телевидении, которое стало огромной частью вашей жизни, что первым приходит в голову?
Наверное, привычка. Телевидение — удивительная профессия в том смысле, что сначала тебе кажется, будто ты пришёл в неё временно. Потом проходит пять лет, десять лет, пятнадцать, а ты вдруг понимаешь, что значительная часть твоей взрослой жизни прошла рядом с камерой. Ты привыкаешь к свету, к студии, к людям в наушниках, к отсчёту перед эфиром. Но самое интересное заключается в том, что к зрителю привыкнуть невозможно. Перед тобой всегда остаётся человек, которого ты не видишь.
Можно годами работать в прямом эфире и всё равно за секунду до начала почувствовать то же самое напряжение, которое было в первые годы. Не страх даже, а внутреннюю собранность. Потому что ты не знаешь, как именно сегодня человек по ту сторону экрана воспримет твою шутку, гостя, тему или настроение. И мне нравится эта неопределённость. В ней есть жизнь.
— Вы помните момент, когда поняли, что телевидение — это уже не просто работа, а профессия на годы?
Наверное, не было одного конкретного момента. Скорее это происходило постепенно. Сначала радуешься тому, что тебя вообще пустили в эфир. Потом начинаешь думать о том, как сделать следующий выпуск лучше. Потом появляется ощущение ответственности за команду, за содержание, за человека, который пришёл к тебе в студию. И в какой-то момент ты перестаёшь спрашивать себя: «А получится ли?» — и начинаешь спрашивать: «Как сделать хорошо?» Это и есть профессиональное взросление.
— Вам часто задают вопрос о том, насколько вы импровизируете. Где заканчивается подготовка и начинается спонтанность?
Мне кажется, что самая хорошая импровизация рождается из очень серьёзной подготовки. Когда ты знаешь тему, человека, контекст и понимаешь, куда может пойти разговор, появляется свобода. Ты можешь позволить себе отклониться от плана. А если ты ничего не подготовил, это уже не импровизация, а надежда на удачу.
Я люблю, когда в эфире появляется что-то, чего не было в сценарии. Это может быть одна фраза гостя, странная реакция зрителя, какая-то мелочь в студии. Иногда именно такие моменты потом лучше всего запоминаются. Но чтобы их поймать, нужно быть внимательным.
— Что важнее для ведущего — харизма или способность слушать?
Слушать. Харизма может привлечь внимание на несколько минут, но хороший разговор строится на внимании к собеседнику. Если ведущий думает только о том, что он скажет следующим, он перестаёт слышать человека. А зритель это очень быстро замечает.
Я вообще считаю, что ведущему полезно иногда забывать о собственной персоне. Ты приходишь в эфир не для того, чтобы двадцать минут рассказывать о себе. Ты приходишь создать пространство, в котором интересным становится кто-то другой. И если в этом пространстве уместна твоя шутка — отлично. Если неуместна, значит, не надо её вставлять только потому, что хочется показаться остроумным.
— Вы когда-нибудь специально отказывались от шутки, понимая, что она слишком сильная?
Конечно. Такое происходит регулярно. Иногда шутка действительно хорошая, но не подходит конкретному моменту. Юмор — очень чувствительная вещь. Одна и та же реплика может быть прекрасной в одном разговоре и ужасно неуместной в другом.
Я вообще не поклонник юмора ради самого юмора. Мне нравится, когда шутка что-то добавляет. Она может снять напряжение, неожиданно показать характер человека, изменить ритм разговора. Если она просто существует ради того, чтобы показать: «Смотрите, я придумал остроумную фразу», — мне это не очень интересно.
— Почему телевидение так сильно связано именно с чувством времени?
Потому что телевидение живёт одновременно внутри нескольких временных слоёв. Ты работаешь сегодня, но тебя смотрят люди, которые помнят тебя десять лет назад. Ты можешь пошутить о событии, которое кажется всем очевидным, а через пять лет эта шутка потребует объяснения. Поэтому хороший телевизионный материал должен существовать и здесь, и сейчас, но при этом не быть полностью зависимым от одной даты.
У «Вечернего Урганта» мне всегда нравилась эта возможность. С одной стороны, это программа конкретного дня. С другой — многие её фрагменты продолжают смотреть позже. Значит, в них должно оставаться что-то кроме новости момента.
— За годы работы у вас были тысячи гостей. Что делает гостя интересным?
Не статус. Можно пригласить человека, которого знает вся страна, и получить довольно формальный разговор. А можно посадить рядом человека, которого зритель видит впервые, и вдруг обнаружить совершенно удивительную историю.
Мне интересны люди, которым действительно есть что рассказывать. Причём не обязательно о каких-то великих событиях. Иногда интереснее услышать, как человек начинал профессию, чего боялся, почему однажды отказался от предложения, как он разговаривал с родителями, как пережил провал. Такие детали создают настоящего персонажа.
— Насколько сложно разговаривать с человеком, который привык давать стандартные ответы?
Очень. Но это тоже часть профессии. Ты должен понять, почему человек закрывается. Иногда ему неинтересна тема, иногда он устал, иногда боится сказать лишнее. Я не считаю своей задачей любой ценой добиться признания. Но мне хочется найти такой угол разговора, в котором человек почувствует, что ему самому интересно отвечать.
— Что вы делаете, когда гость отвечает слишком коротко?
Меняю вопрос. Если человек на четыре больших вопроса подряд отвечает «да», «нет» и «не знаю», значит, проблема, скорее всего, не только в нём. Возможно, я неправильно выстраиваю разговор. Хороший ведущий должен уметь менять собственную стратегию.
— А если гость, наоборот, говорит слишком много?
Тогда приходится думать о времени. Телевидение всё-таки связано с ритмом. Но я никогда не стремился просто перебивать человека. Если человек рассказывает действительно интересную историю, лучше немного изменить план выпуска, чем остановить его на полуслове только потому, что у тебя дальше по бумаге стоит следующий блок.
— Что вы думаете о сценарии? Может ли существовать хороший выпуск без него?
Сценарий нужен. Даже если зритель его не замечает. Он помогает команде понимать структуру, темп, драматургию и порядок блоков. Но хороший сценарий не должен быть железной клеткой. Он должен напоминать карту, а не железную дорогу.
Если возникла интересная тема, не надо отказываться от неё только потому, что через четыре минуты по плану должна начаться другая рубрика. Конечно, есть производственные ограничения, но в идеале сценарий должен поддерживать жизнь эфира, а не уничтожать её.
— Вам приходилось сталкиваться с моментами, когда эфир шёл совсем не так, как планировалось?
Конечно. Такое бывает. Иногда ломается техника, иногда гость неожиданно меняет настроение, иногда что-то происходит прямо во время программы. И это одна из причин, почему я люблю живую телевизионную работу. В ней невозможно полностью застраховать себя от неожиданности.
Проблема начинается тогда, когда ты пытаешься скрыть неожиданность. А иногда лучше просто признать: да, что-то пошло не так. Зритель не глупый. Он всё равно это увидит. Если ты спокойно реагируешь на ситуацию, она часто становится частью программы.
— Насколько трудно быть смешным каждый день?
Я бы вообще не ставил себе такую задачу. Человек не может просыпаться утром с обязанностью быть смешным. Можно подготовить шутки, придумать темы, найти хорошие наблюдения. Но смешное возникает только тогда, когда у тебя есть контакт с реальной жизнью.
Если ты весь день сидишь в редакции и пытаешься придумать сто шуток, не наблюдая ничего вокруг, через несколько часов они начинают становиться искусственными. А потом выходишь на улицу, слышишь чей-то разговор в магазине и понимаешь: вот она, настоящая реплика.
— Что вас сегодня вообще смешит?
Люди. Их логика, нелогичность, попытки объяснить очевидное, бытовые привычки, семейные диалоги. Меня всегда смешили ситуации, в которых человек очень серьёзно пытается сделать что-то совершенно бессмысленное. В этом есть абсурд, а абсурд почти всегда рождает комедию.
— Вы сами часто смеётесь на сцене или в студии?
Да. Иногда гости действительно говорят что-то неожиданное, и тогда невозможно сохранить идеально профессиональное лицо. Но я не считаю это проблемой. Если ведущий никогда не смеётся вместе с гостями, это может создавать странное ощущение дистанции.
— А бывает, что вы знаете шутку заранее и всё равно смеётесь?
Конечно. Если хорошая фраза смешная в репетиции, она не перестаёт быть смешной только потому, что ты её знаешь. Другое дело, что с опытом ты учишься не переигрывать. Зритель очень чувствителен к фальши.
— Насколько важен голос ведущего?
Очень. Голос — это инструмент. Мы можем воспринимать одну и ту же фразу совершенно по-разному в зависимости от интонации, скорости, паузы. Иногда одна пауза перед словом меняет весь смысл.
Мне вообще всегда нравилось работать с речью. Телевизионный человек должен понимать, что слова — это не просто текст на бумаге. Их нужно услышать.
— Почему пауза иногда работает лучше шутки?
Потому что зритель успевает закончить мысль сам. Когда ты всё договариваешь за человека, у него не остаётся пространства для собственной реакции. Хороший юмор иногда заключается именно в том, чтобы остановиться на секунду раньше.
— Какие профессиональные ошибки вы считаете самыми опасными?
Переоценку себя. Это универсальная ошибка. Когда человек начинает считать, что аудитория пришла только ради него, он перестаёт замечать, что именно ей интересно. Второй риск — повторение себя. Если ты однажды придумал удачный приём, велик соблазн использовать его снова и снова. Но зритель помнит больше, чем тебе кажется.
— Как понять, что определённая шутка или формат уже исчерпали себя?
По собственной скуке. Если тебе самому уже неинтересно это делать, скорее всего, зрителю тоже будет не слишком интересно смотреть. Конечно, бывают проекты, где повторяемость является частью жанра. Но внутри этого повторения всё равно должно происходить развитие.
— Почему некоторые телевизионные программы становятся частью культуры?
Потому что они отражают момент. Не обязательно идеально его копируют, но улавливают настроение людей. Когда зритель слышит фразу или видит героя и думает: «Это же про нашу жизнь», возникает связь.
Мне кажется, телевидение всегда интересно именно тогда, когда оно смотрит не только на себя, но и на реальный мир.
— Как вы относитесь к тому, что старые выпуски продолжают жить в интернете?
Это довольно забавное ощущение. Раньше эфир прошёл — и всё. Сегодня программа может внезапно снова появиться в ленте через несколько лет. Кто-то вырезал один фрагмент, кто-то разместил его отдельно, кто-то придумал новый контекст. Получается, у программы возникает вторая жизнь.
Но это одновременно учит относиться к эфиру серьёзнее. Ты уже не можешь сказать: «Ну это было вчера и никто не увидит». Увидят.
— Есть ли вещи, которые с возрастом стали для вас принципиально важнее профессии?
Конечно. Семья, здоровье близких, возможность проводить время с детьми, друзья, собственное спокойствие. Когда ты молодой, кажется, что карьера — это центр мира. Потом обнаруживаешь, что работа важна, но она не должна занимать всё пространство.
— А что тогда остаётся самым главным профессиональным удовольствием?
Момент, когда всё складывается. Когда гость отвечает так, как ты не ожидал, команда работает практически без слов, музыка начинается ровно в нужную секунду, зал реагирует, и ты вдруг понимаешь: сегодня получилось. Ради таких минут и существует вся подготовка.
— Вы можете назвать себя перфекционистом?
Скорее человеком, который умеет долго обсуждать мелочи. Иногда даже слишком долго. Но я не верю в идеальный продукт. Телевидение живое именно потому, что в нём остаются маленькие несовершенства.
— Какой совет вы дали бы начинающему ведущему?
Не пытаться сразу выглядеть профессионалом. Лучше быть любопытным. Спрашивать, слушать, ошибаться, учиться, смотреть хорошие программы, читать, наблюдать за людьми. И никогда не считать, что ты уже всё понял.
— Чего нельзя делать ведущему?
Считать зрителя менее умным, чем ты. Это почти всегда заканчивается плохо. Зритель чувствует фальшь, леность и желание манипулировать. А если ведущий разговаривает с ним как с равным человеком, возникает совсем другое качество контакта.
— Как вы относитесь к критике?
Критика бывает разной. Если человек говорит конкретно, что именно ему не понравилось, это полезно хотя бы потому, что заставляет подумать. Если это просто эмоциональная реакция, её не стоит принимать как профессиональную экспертизу.
— Есть ли у вас страх, что однажды телевидение станет вам неинтересно?
Наверное, любой человек, который долго работает в одной профессии, хотя бы иногда задаёт себе такой вопрос. Поэтому мне и важно пробовать что-то ещё. Новые форматы, музыка, выступления, другие жанры. Когда у тебя есть возможность менять угол зрения, профессия не становится замкнутым кругом.
— Что для вас значит профессиональная свобода?
Выбирать. Не обязательно говорить «нет» всему, что не нравится. Иногда свобода — это возможность сказать «да» проекту только потому, что тебе действительно интересно. Возможность работать не исключительно ради масштаба, а ради содержания.
— Каким вы хотели бы остаться в памяти зрителей?
Наверное, человеком, с которым было приятно провести вечер. Для телеведущего это, пожалуй, самый понятный комплимент. Если человек включал программу после тяжёлого дня и хотя бы немного улыбался — значит, работа была не зря.