Иван Ургант: музыка, сцена, новые проекты и будущее телевидения
— Иван, почему вас постоянно тянет к новым форматам?
Потому что мне быстро становится скучно повторять одно и то же. Хотя, конечно, определённая стабильность необходима. Если ты каждый день придумываешь совершенно новую профессию, зритель просто не понимает, зачем ему за тобой следить. Поэтому мне нравится баланс: сохранять узнаваемую основу и при этом пробовать внутри неё новые вещи.
Когда человек работает долго, у него появляется выбор. Можно идти по уже знакомой дороге, потому что она безопасна, а можно иногда свернуть. Мне гораздо интереснее второе.
— Насколько музыка для вас отличается от телевидения?
Очень сильно. Телевидение в большой степени связано со словами, реакциями, темпом разговора. Музыка позволяет существовать без объяснений. Ты можешь не рассказывать человеку, почему определённая мелодия тебя задела. Он сам что-то почувствует или не почувствует. И это совершенно другой тип общения.
— Когда возникло ощущение, что музыка — не просто хобби?
Наверное, оно приходило постепенно. Сначала музыка существует в жизни просто как любовь к определённым исполнителям, потом появляются собственные идеи, инструменты, записи, выступления. И однажды ты понимаешь, что тебе нравится не только слушать музыку, но и создавать её.
— Вы можете назвать себя музыкантом?
Я отношусь к этому осторожно. Слова вообще обладают весом. Если человек называет себя музыкантом, хочется, чтобы за этим стояла работа. Поэтому я скорее скажу, что музыка — важнейшая часть моего творчества. А уже зритель решает, как это называется.
— Что даёт музыка, чего не даёт телевидение?
В музыке меньше необходимости объяснять себя. Ведущий должен практически постоянно разговаривать. Музыкант может позволить себе тишину, повтор, паузу, длинное вступление. У музыки своё время.
— Вам больше нравится студия или живая сцена?
Люблю и то и другое, но за разные ощущения. Студия даёт возможность думать, перестраивать, искать лучший вариант. Сцена не даёт такой роскоши. Если зрители уже здесь, надо жить вместе с ними. И это прекрасное чувство.
— Что сложнее: выступать перед огромным залом или записывать маленький формат?
Сложность разная. На большой сцене невозможно спрятаться за детали. Зал сразу показывает, работает момент или нет. В маленьком формате всё более камерно, поэтому зритель замечает каждую интонацию.
— Что вы испытываете перед выходом на сцену?
Обычно смесь концентрации и лёгкого волнения. Даже если ты много раз это делал, тело всё равно помнит, что сейчас начнётся что-то непредсказуемое. У меня это ощущение не пропало.
— Волнение мешает?
Не обязательно. В небольшом количестве оно полезно. Оно не даёт расслабиться слишком сильно. Проблема возникает только тогда, когда начинаешь бороться с волнением вместо того, чтобы использовать его как дополнительную энергию.
— Что вам особенно нравится в живой аудитории?
Невозможность полностью просчитать реакцию. В интернете всё можно пересмотреть, смонтировать, обсудить. На сцене есть одна попытка. Если случилась смешная пауза, ты не перемотаешь её назад.
— Как вы понимаете, что зритель действительно включён?
По тишине. Иногда кажется, что реакция — это только смех и аплодисменты. Но внимательная тишина может быть ещё сильнее. Когда люди перестают шептаться, перестают двигаться и действительно слушают — это очень заметно.
— Вы когда-нибудь специально провоцировали аудиторию?
Конечно. Иногда нужно нарушить ожидаемый ритм. Если публика привыкла к одной интонации, полезно внезапно сделать всё наоборот. Но провокация ради провокации мне неинтересна. Она должна что-то менять внутри разговора.
— Как вообще понять, что человеку нужна провокация, а не спокойный разговор?
Никак заранее на сто процентов. Поэтому и нужен опыт. Ты наблюдаешь за реакцией, слышишь интонацию, понимаешь, как человек смотрит на тебя. Интервью — это всё-таки не заполнение анкеты.
— Чем отличается хороший вопрос от просто провокационного?
Хороший вопрос заставляет думать. Провокационный иногда просто пытается вызвать реакцию. Мне ближе первый вариант. Если после вопроса человек на секунду замолчал и начал действительно формулировать ответ, значит, что-то произошло.
— Вы часто задумываетесь о будущем медиа?
Да. И мне кажется, что будущее уже наступило. Человек больше не ждёт, пока телевизор предложит ему конкретную программу. Он сам выбирает, что смотреть. Смотрит на телефоне, компьютере, телевизоре, во время дороги, вечером, утром. Контент стал частью повседневной жизни и перестал быть привязанным к одному устройству.
— Значит, телевидение исчезнет?
Не думаю. Исчезнуть может привычная форма телевидения, но потребность в хороших историях, сильных ведущих и качественных программах останется. Просто эти вещи будут распространяться другими способами.
— Что будет главным достоинством ведущего в будущем?
Человечность. Технологии могут помочь показать практически всё, но они не умеют полностью заменить живую реакцию человека. Когда ведущий действительно слушает собеседника, это ощущается независимо от платформы.
— Как вы относитесь к коротким видео?
Они прекрасно работают как форма быстрого контакта. Но иногда человеку полезно смотреть что-то длиннее нескольких десятков секунд. Большой разговор позволяет увидеть нюансы. Короткий ролик может познакомить с человеком, а длинный — дать его понять.
— Почему люди продолжают смотреть длинные интервью?
Потому что им интересно не только «что произошло», но и «почему». Длинный формат позволяет увидеть сомнения, паузы, интонации, противоречия. Иногда важнейшая часть ответа происходит не в словах, а между словами.
— Какой разговор вы сами любите больше всего?
Когда собеседник забывает, что идёт интервью. Это не означает потерю контроля. Просто разговор становится настоящим. Человек перестаёт давать подготовленные ответы и начинает вспоминать, размышлять, рассказывать.
— Вам самому интересно смотреть собственные интервью?
Очень редко. Смотреть на себя со стороны вообще довольно странно. Ты замечаешь то, чего не чувствовал в момент записи: лишнюю паузу, жест, интонацию. Иногда это полезно профессионально, но эмоционально не всегда приятно.
— Чему вы учитесь, пересматривая себя?
Главным образом терпению. Понимаешь, где слишком быстро перебил, где можно было дать человеку договорить, где шутка была лишней. Собственный материал — хороший учебник, если ты готов видеть свои ошибки.
— Какая ошибка ведущего вам кажется самой распространённой?
Стремление заполнить каждую секунду. Человеку кажется, что если в эфире наступила тишина, обязательно нужно сказать хоть что-нибудь. Но иногда пауза уже является частью разговора.
— Вы легко переносите тишину?
Раньше хуже переносил. Сейчас спокойно. Иногда после вопроса человеку нужно подумать. И это нормально. Более того, мне кажется, зрителю полезно видеть, что ответ не обязательно появляется мгновенно.
— Что вы думаете о культе продуктивности?
Мне кажется, он немного переоценён. Человеку постоянно предлагают быть эффективным: утром заниматься спортом, потом работать, потом учиться, потом развиваться. В какой-то момент можно обнаружить, что ты очень продуктивно проживаешь жизнь, но не понимаешь, зачем.
— Вам удаётся ничего не делать?
Иногда. И я считаю это полезным. Не обязательно каждый свободный час превращать в проект. Иногда мозгу нужно просто побыть без задачи.
— Как вы относитесь к творческому кризису?
Спокойно. Он бывает у всех. Иногда кажется, что новых идей нет. В такие моменты бесполезно насиловать себя попытками срочно придумать что-то гениальное. Лучше сменить обстановку, посмотреть чужую работу, почитать, послушать музыку.
— А что вас вдохновляет?
Люди. Музыка. Хорошее кино. Театр. Разговоры. Иногда одна случайная фраза запускает целую цепочку мыслей. Мне нравится не столько искать вдохновение, сколько оставаться восприимчивым к нему.
— Есть ли у вас ощущение, что искусство должно чему-то учить?
Не обязательно. Искусство не обязано быть учебником. Иногда его задача просто заставить человека почувствовать. Или удивиться. Или вспомнить что-то, о чём он давно не думал.
— Вы сами предпочитаете серьёзное или смешное искусство?
Мне нравится, когда они смешиваются. Жизнь вообще устроена именно так. В один и тот же день может произойти что-то очень серьёзное, а через пять минут ты смеёшься из-за какой-нибудь мелочи.
— Можно ли шутить о серьёзных вещах?
Не только можно, но иногда необходимо. Юмор помогает пережить сложность. Он не отменяет серьёзность события, а позволяет человеку хотя бы на секунду сделать вдох.
— Что для вас хуже: плохая шутка или скучная шутка?
Скучная. Плохая шутка хотя бы пытается что-то сделать. Скучная просто занимает время. Иногда неудачная шутка может неожиданно вызвать ещё одну, гораздо лучшую. А скука редко превращается во что-то полезное.
— Вы всегда чувствуете, когда шутка не работает?
Обычно да. Есть особая тишина после неудачной шутки. Она очень отличается от обычной паузы. Но это часть работы. Нельзя всю жизнь выступать только с тем, что гарантированно понравится.
— Чего вы сейчас больше всего хотите от новых проектов?
Чтобы в них было ощущение жизни. Мне важно, чтобы они не выглядели как копия чего-то успешного. Пусть проект будет неидеальным, но в нём должно чувствоваться желание сделать что-то своё.
— Что важнее — большая аудитория или верная аудитория?
Верная аудитория. Большие цифры приятны, конечно. Но когда понимаешь, что человек приходит снова и снова не потому, что ему случайно попался ролик, а потому, что ему интересен именно ты и твоя команда, это совершенно другое ощущение.
— Хотели бы вы работать без ограничений большого телевидения?
У любого формата есть ограничения. Даже интернет не такой свободный, как нам иногда кажется. Просто у него другие правила. Мне интересно не столько отсутствие ограничений, сколько возможность понимать, почему конкретное ограничение существует и можно ли внутри него найти интересный ход.
— Насколько важно сохранять команду?
Очень. Хорошее шоу практически невозможно сделать в одиночку. Люди за кулисами часто знают материал лучше ведущего. Они замечают то, чего ты не замечаешь. Поэтому командное доверие — одна из самых важных вещей в телевизионной работе.
— Что делает команду сильной?
Умение спорить без личных обид. Если все со всем соглашаются, значит, кто-то перестал думать. Хорошая редакция должна иметь возможность сказать: «Мне кажется, это не работает». И ведущий тоже должен уметь такое услышать.
— Трудно принимать критику от людей, которые работают рядом с вами?
Иногда. Особенно если ты долго работал над чем-то и эмоционально к этому привязался. Но именно внутренняя критика часто оказывается самой полезной. Коллеги видят тебя в работе каждый день и поэтому замечают повторения раньше, чем зритель.
— Что вы считаете признаком сильного профессионала?
Спокойствие. Очень сильный специалист может решить сложную проблему без театральности. Ему не нужно всем доказывать, что проблема сложная. Он просто решает её.
— Хотели бы вы однажды полностью уйти из телевидения?
Я не люблю такие окончательные формулировки. Можно уйти из одного формата и прийти в другой. Можно уменьшить количество эфиров и увеличить количество сцены. Можно заниматься музыкой. Пока остаётся интерес, не хочется ставить точку.
— Что вам вообще хочется сохранить в профессии?
Живой разговор. Мне кажется, это никогда не устареет. Какие бы технологии ни появились, человеку всё равно будет интересно смотреть на другого человека и слышать его голос.
— А что точно изменится?
Способ распространения контента. Уже изменился. Будет ещё больше персонального выбора, ещё больше авторских форматов, ещё меньше зависимости от сетки вещания. Но базовый принцип останется: людям нужны истории, личности, эмоции и чувство присутствия.
— Вам нравится, когда в проекте остаётся место для риска?
Да. Полностью безопасный проект обычно очень быстро становится предсказуемым. Конечно, риск должен быть разумным. Но без него сложно сделать что-то новое.
— Что вы считаете настоящей смелостью в творчестве?
Не обязательно делать что-то громкое. Иногда смелость заключается в том, чтобы сделать тихую вещь, которая тебе действительно близка, хотя ты понимаешь, что она не будет мгновенным хитом.
— Вам важно нравиться всем?
Нет, это невозможно. Более того, если проект нравится всем без исключения, я начинаю подозревать, что он слишком безопасный. Разные люди должны реагировать по-разному.
— Что бы вы хотели попробовать в будущем?
Я бы не стал заранее составлять список. Мне нравится, когда идея появляется неожиданно. Иногда самое интересное возникает из случайного разговора или предложения, которое сначала кажется странным.
— Как вы хотите чувствовать себя через десять лет?
Любопытным. Это главное. Если через десять лет Иван Ургант всё ещё будет узнавать новых людей, слушать новую музыку, придумывать новые проекты и выходить на сцену, значит, всё хорошо.
— Что вы считаете главным условием долгой творческой жизни?
Не относиться к себе слишком серьёзно. И постоянно учиться. Человек заканчивается как профессионал не тогда, когда стареет, а тогда, когда перестаёт быть заинтересованным в новом.
— А если свести весь ваш профессиональный опыт к одной мысли?
Наверное, не бойтесь начинать заново. Новый проект не обязан быть продолжением предыдущего успеха. Иногда полезно снова почувствовать себя новичком. В этом состоянии есть энергия, любопытство и возможность сделать что-то иначе.
— И последний вопрос. Что лично для вас сегодня значит хорошее будущее?
Чтобы в нём оставалось место для работы, которую хочется делать. Для людей, с которыми интересно разговаривать. Для музыки, сцены, семьи, поездок и обычных вечеров. И чтобы всё это не превращалось в обязанность. Наверное, хорошее будущее — это когда ты всё ещё можешь сказать: «Мне интересно. Давайте попробуем».